Если город должен жить — то есть изменяться под современные нужды, то зачем нужна градозащита? Для начала попробуем понять, о каком движении идет речь. Кто такие градозащитники и от кого они защищают город? А кто на него нападает?

Градозащита — общественное движение, связанное с борьбой за сохранение исторического архитектурного наследия и формирование комфортной городской среды. В фокусе активистов обычно оказываются здания, которым грозит снос в угоду новому строительству. Чаще всего градозащитниками вдруг оказываются люди, над которыми нависла угроза расселения или перспектива застройки ближайшего сквера (или еще пул проблем, связанный с конфликтом жителей и застройщиков/инвесторов/чиновников), то есть обычные жители. Обычно градозащитные объединения локально создаются вокруг конкретной проблемы («Спасти дом Басевича»).

И, конечно, стоит сразу заявить здесь позицию автора текста: градозащита является не только положительным явлением, но и необходимым элементом в общественном городском регулировании. Даже когда она не достигает своих целей. И даже когда со стороны цели кажутся запредельными или просто странными. Город как очень сложная структура не должен в угоду чьих-то отдельных интересов упрощаться и лишаться того культурного и исторического многообразия, которое было создано сменой различных исторических периодов. Это наслоение контекстов неповторимо искусственно.

Стоит для начала разобраться в причинах того, почему вообще градозащитное движение существует и в каких оно взаимоотношениях с различными институтами. Для всей России характерен массовый снос исторических зданий, а также низкое качество реставрации объектов (исключения, естественно, существуют). При этом часто сноса можно или вообще избежать, или найти какое-то решение, основанное на принципах реконструкции и приспособления — но в этом мало заинтересован застройщик. Современная строительная индустрия такова, что новое здание построить в разы дешевле. Часто старые конструкции и объемы не отвечают современным потребностям, а технологии очень сильно изменились в сравнении с тем, что было 70-100 лет назад. С другой стороны, объекты, которые идут под снос, периодически имеют статус памятника, историческое и культурное значение, архитектурную и художественную ценность, а также средовую значимость. Привлекательность исторической городской территории растет, застройщики видят выгоду в реализации проектов в центре города, и это часто ведет к конфликту с жителями, который и порождает градозащитное сопротивление. Площади, на которых существует историческая часть города, не бесконечны, и потому под снос часто попадают объекты с охранным статусом, а под застройку — скверы и другие зоны общественного пользования.

Наконец, у нас как у общества в целом отсутствует активный запрос на сохранение исторической среды (в последнее время возникает тренд, но его никак нельзя назвать всеобщим), который бы подкреплялся массовым участием граждан. Это следствие комплексной проблемы пространства бывшего СССР, связанное с тем, что люди не привыкли мыслить городское пространство как «свое», оно скорее воспринимается полем, в котором от жителя ничего не зависит. Сильно обобщая причины и смотря издалека, такие отношения с городским пространством связаны с большой атомизацией общества, обусловленной различными событиями ХХ века. Тоталитарный строй долго отрезал от человека всякую инициативность. Декларируемый советский коллективизм заставил людей крайне отрицательно относиться к любому совместному действию — и, по итогу, оставил нам очень высокий уровень разобщенности и недоверия.

Не существует работающего механизма общественного обсуждения градостроительной политики, на него почти нет запроса с обеих сторон: у застройщика — потому что он наверняка затрагивает интересы горожан и лучше делать это тихо; у жителей — потому что они не привыкли думать, что от них может многое зависеть. Градозащита остается тонкой прослойкой общественной дискуссии между жителями, застройщиком и городскими властями, и помогает отстоять интересы горожан.

Далее попытаемся рассмотреть причины, по которым градозащитное движение значимо и необходимо.

Во-первых, важным является сохранение исторического облика, художественной ценности и, может быть самое важное, городской среды, которая формирует у человека эстетическое понимание пространства. Многослойность — это замечательно: вот историческая лепнина, вот ее поделили перегородками, но не сбили, оставив возможность отреставрировать; раньше тут была бальная зала, а теперь коворкинг или жилая комната — все это добавляет аутентичности, делает место уникальным (а всемирный тренд на принятие разнообразия и красоты неидеального только добавляет проблеме актуального звучания). Этот набор контекстов в конце концов формирует локальную идентичность, которая очень важна в разговоре о городском пространстве. Потому что когда житель идентифицирует себя с некоторой территорией, он куда больше склонен к активности по отношению к этой, более «собственной» среде, ощущая себя ответственным за то место, к которому он причастен.

Во-вторых, от сноса удается спасти здания-памятники, часто — объекты уникальные и неповторимые. Тут важно понять, что ценность оригинала бесконечно велика перед копией, потому что у копии совершенно отсутствует потенциал для исследования. Это значит, что восстановить «также, как было» не получится — просто в силу невозможности исследования объектов полностью. Необходимо добавить, что не бывает и «необратимой аварийности» — здание можно восстановить из руин, а значит снос не может быть оправдан никакими внешними факторами и застройщик априори врет, говоря, что отремонтировать нельзя.

Но и третье, важное не столько для сохранения наследия, сколько для жизни здесь и сейчас: градозащита как движение — это опыт совместного действия. Наше общество — крайне атомизированное, с ужасным уровнем недоверия, через объединение вокруг решения общих проблем можно значительно преобразить. Никто кроме местных жителей не сможет точно сказать, как именно должна выглядеть комфортная для них среда. Даже если это совместное действие крайне локально, как защита куска исторической брусчатки (Римского-Корсакова, 39). Где-то на уровне подсознания это меняет установку с выученной беспомощности по отношению к окружающему пространству на осознание своих возможностей.

Можно назвать еще некоторое количество значимых причин за или против сохранения исторической застройки, но эти три кажутся наиболее весомыми.

Далее рассмотрим несколько возможных путей развития городской среды.

Во-первых, конечно, можно все снести и возвести новое в соответствии с современными стандартами, что достаточно дешево, а визуальный облик нового объекта может быть крайне спорным. И город «живет». Но тут так и просится вопрос о том, а на что собственно мы меняем старое? Чем будет лучше новое, кроме дешевизны и удобства для строителей? Мы еще довольно плохо понимаем, как ведут себя самые новые материалы, ведь иные из них оказываются достаточно опасны или недолговечны — сложно сказать что-то об эксплуатационных свойствах конструкций, на которых основано современное строительство. Сейчас этим путем идут не слишком часто, если речь идет об исторически значимых объектах, потому что информация такого рода, предаваемая огласке, вызывает бурную негативную реакцию. Именно в этом случае чаще всего жители выступают однозначно и массово. Поэтому проекты, предполагающие снос, частенько маскируются под «реконструкцию», о чем чуть ниже.

Во-вторых, есть вариант все оставить так, как оно есть сейчас. В этом случае пути два: или реставрировать все (реставрация, а не ремонт стоит очень внушительно), или ничего не трогать — все в конце концов само развалится. В действительности идея о ценности архитектурной среды существует у большинства горожан, но вот понимание, что среда складывается из небольших деталей (часто не обладающих очевидной привлекательностью ввиду состояния — как, например, историческая столярка, погребенная под тоннами красочных слоев) и желание самостоятельно участвовать в процессе есть не у многих.

И, как всегда, есть «третий путь», самый человечный: частичная реконструкция и приспособление. То, что сейчас делается все чаще, но еще вызывает удивление, хотя иногда достаточно удачно встраивается в среду (реконструкция Главного штаба). Но все-таки это очень тонкая грань — в современном строительстве в России словом «реконструкция» очень часто обозначают снос до основания, что, конечно, дает почву для недоверия к застройщикам и властям (Гаванские бани). Это системная проблема, связанная с отношением к инициативе жителей как к помехе, чему-то вредному и опасному, является общим местом для многих городских вопросов, связанных как со строительной сферой, так и с благоустройством и ЖКХ. Реконструкция ни в коем случае не равна сносу и, как раз наоборот, старается этого сноса максимально избежать путем использования других технических возможностей. Надо понимать, что в любых городских изменениях одним из важнейших факторов, которые должны влиять на проект, является общественная дискуссия и мнение жителей, которое часто помогают услышать именно градозащитники. А такой путь — сложный и многослойный, наиболее бережный по отношению как к горожанам, так и к историческим объектам — дает возможность выработки наиболее приемлемого для всех сторон решения. Это снова возвращает нас к вопросам развития гражданского общества, потому что градозащита существует не только в рамках красоты, архитектуры и истории, такое движение охватывает гораздо больше городских контекстов. Оно является необходимой составляющей для функционирования и развития городской среды.

Правильный путь лежит именно в гармоничном соединении старого с новым, а опыт других стран показывает, что очень часто из проектов реорганизации рождается комфортная среда, которая, тем не менее, позволяет не потерять и историческую эстетику, наслаивая и соединяя контексты. Градозащита, как способ объединения жителей, как инициатива по улучшению и развитию, является активной позицией, которая позволяет не просто смотреть на происходящее оценивающе, а влиять на будущее того места, которое для нас значимо.


Дарья Усова
Неповторимо искусственно
ДОМИКИ
— Варвары, подонки! Городом правят временщики!
— Давно пора было снести эту развалину и построить что-то современное.
— Возвращайся в свою деревню!
— Город должен жить, город должен развиваться.
— Это не развитие, это деградация.
— Город — не музей. Старое умирает, новое приходит ему на смену. А вы сидите дальше, причитайте над своими кирпичиками.

Так выглядят комментарии почти под любой новостью об очередном сносе расселенного доходного дома, заброшенного завода или советского кинотеатра. Особенно много таких новостей и комментариев в Петербурге. Загадочнее всего — часто звучащие в таких спорах слова «город должен жить». Кто такой этот город? Почему мы одушевляем его? Как он может жить? Кому он это должен?

Традиция одушевления города древняя. Возможно, от какого-нибудь популярного урбаниста вам доводилось слышать: «город — это люди». Но в поисках источника вы скорее найдете не урбаниста, а цитату Шекспира:
«What is the city but the people?»
Или Фукидида:
«Город — это люди, а не стены».

В узком смысле это не так ни для одной из сторон градозащитного конфликта. Для одних город — это старые стены и те исторические смыслы, которые они содержат. Для других город — это новые стены, дороги, прочая инфраструктура — и производный от всего этого экономический рост/технический прогресс (нужное подчеркнуть). Но, если мы всмотримся в каждую из сторон, и там и там мы увидим людей.

Старые стены подобны надгробным памятникам анонимных людей, целых поколений, которые строили эти дома, жили и работали в них или просто проходили мимо. Дома напоминают нам об эпохах и о людях, от которых только и остались что стены, окна, двери и вывески, составлявшие когда-то фон их повседневности. Так что нельзя сказать, что градозащитники ценят камни больше людей. Скорее, они защищают мертвых от живых. Мертвых, которые не могут дать сдачи, у которых нет голоса и часто даже имени. В то же время город как место памяти о прошлом насыщает смыслами настоящее.
ГОРОД ДОЛЖЕН ЖИТЬ?
С другой стороны, новое жилье, новые рабочие места, новые общественные пространства — это, пусть очень утилитарно и технократично, но тоже про людей. Про их комфорт, их качество жизни, их экономическое благополучие.

Получаются два очень разных города, живущих две очень разные жизни. Один озабочен своим прошлым, другой рассуждает о развитии, устремлен в постоянно удаляющееся будущее. Но оба почему-то носят одно название — Санкт-Петербург.

Жителям города будущего градозащитники кажутся скопищем городских сумасшедших. Вот вроде бы естественный экономический процесс: старое, ветхое и ненужное сносят — новое строят. А тут приходят эти бузотеры. И давай собирать подписи, организовывать общественные сходы, писать во все места и жаловаться в UNESCO. В свою очередь градозащитники, жители города прошлого наблюдают, как ими правят какие-то пришлые люди, город не понимающие и не ценящие его. Столетние дома не задумываясь сносят ради сиюминутной выгоды застройщика. Какие-то случайные, полуобразованные люди решают, что ценно, а что нет. И те и другие знают: вот город, а вот — враги. А мы-то, конечно, — город, мы — горожане (граждане).

Как эти два города уживаются в одном? Большой город, пожалуй, тем и живет, что в нём как-то уживаются, сосуществуют несколько очень разных, порою даже несовместимых городов поменьше. И без любого из них большой город стал бы беднее и скучнее, съежился бы, застыл бы, в конце концов умер.

Название самого большого петербургского движения «Живой город» кажется ответом на фразу «город должен жить». Сложно обвинить в недостаточной живости толпу людей под домом Басевича, обтянутом зеленой сеткой. Хотя градозащитники и защищают мертвых, в самом движении жизни очень много. В Петербурге с него вообще во многом началась перестроечная публичная политика и демократические реформы. Речь идет о массовых уличных протестах, в которые вылилась акция по спасению от сноса гостиницы «Англетер» на Исаакиевской площади в 1987 году. С тех пор градозащитная повестка регулярно становилась причиной широкой общественной дискуссии. Стоит вспомнить хотя бы Охта-центр или Блокадную подстанцию.

Странно исключать из города городских активистов, но то же верно и для стройкомплекса, и чиновников, и для каких угодно неприглядных людей. Строительный бизнес никогда не был особенно чистым делом. И дома, за которые теперь сражаются активисты, когда-то тоже строились, и далеко не всегда на пустом месте. Но те, кто пишет «город должен жить» в комментариях — не застройщики и чиновники, а обычные люди. Они не хотят вступать в конфликт с тем, что и так произойдет без их участия. «Город должен жить» — агрессивно-послушная позиция. В ней чувствуется надрыв: сносят? — ну да, и правильно, так и надо, давно пора было! Такая риторика возникает, когда говорящий исключен из принятия решения, но не желает этого признавать и потому громче всех выражает согласие с происходящим. На ту же исключенность градозащитники реагируют уличными акциями, жалобами и обвинительными статьями.

Участники градозащитного конфликта, в разных формах и с разными программами, заявляют свое право на город. Одни подписывают разрешения, вносят изменения в Генплан, сносят старое, заливают котлованы, строят новое. Другие сопротивляются монопольному праву стройкомплекса решать, как должен выглядеть их город, выходят на акции, подписывают петиции. Третьи солидаризируются с той формой жизни, которую обретает город помимо их воли. И все отождествляют себя с городом, все хотят видеть себя его частью.

«Город должен жить» — бессмысленный тезис. Город всегда живет, и больше всего — когда о нем спорят. Вопрос в том, как он живет и кто это решает. В спорах вокруг градозащитной повестки ведётся борьба за право на город. За право давать городу определение — технократическое, ретроградное, какое угодно. Слово «город» здесь обретает другой, греческий смысл — полис: заявляя свое право на город, активисты борются за право на политику, за право влиять на то, что касается всех. Политика, даже если она разворачивается не на площадях, а в комментариях «Фонтанки» — это и есть городская жизнь в собственном смысле слова.


Захар Лисицын
Made on
Tilda