ФИЛОСОФИЯ
Let people cancel shit
Увы — или не увы — но жизнь всех нас сегодня (за очень уж редкими исключениями, до которых этот текст все равно не доберется) определена главным образом цифровыми интернет-платформами. В рамках этих платформ, особенно во время застывшей пандемии коронавируса, по преимуществу реализуется всякая наша деятельность: общественно-политическая (платформы государственных институтов, группы активистов и т. д.); трудовая (набившая оскомину удаленная работа, а также работа в больших агрегаторах); досужая (платформы, поставляющие нам развлечения); да какая угодно. В связи с этим кажется справедливым указание на «культуру отмены» как на важный симптом нашего времени, потому что эти самые практики отмены, или, если воспользоваться англицизмом, кэнселинга, как правило представляют собой не что иное, как акт изгнания человека с той или иной цифровой платформы — а то и со всех сразу. Это еще не вполне определение, здесь стоит оговориться о чрезвычайно размытых границах этого понятия, о необходимости критики практик отмены. Сперва этот текст планировалось начать так, как подобает приличным людям — с определения, но начатая фраза «"Культура отмены" — это…» из раза в раз ставила автора в ступор, потому после приведенного куцего определения ему приходится двигаться в этой проблеме на ощупь, за что перед читателем приносятся извинения.

Так или иначе, нам не обязательно искать сущность кэнселинга, ведь мы все видим примеры того, как работают практики отмены, и уже кое-что о них знаем, и кажется, что достаточно. Можно выделить следующие критерии кэнселинга: а) практики отмены мотивированы этическими воззрениями, так как реагируют на несправедливость; б) кэнселинг всегда происходит снизу, по инициативе людей, а не платформ (для другого случая давно есть слово «бан», которое эпохальным симптомом не стало); в) отмена не является пожизненным приговором, ожидается не голова «отмененного» на плахе, но некоторое — опять же, этическое — преодоление того, что стало причиной кэнселинга.

«Культуру отмены» принято ругать по ряду причин. Часто ее представляют как некую реинкарнацию охоты на ведьм — из-за характерной для сарафанного радио (что аналогового, что цифрового) тенденции к упрощению и любви к рубке с плеча, а также отсутствию привычных нам структур верификации сведений, то есть никаких экспертных заключений и решений, отмеченных «маркерами знания». Иначе говоря, обвинение производится обычными людьми без квалификаций, и апеллирует оно зачастую к вещам, которые сложно, или невозможно проверить (например, незадокументированный личный опыт). В первой части только что приведенных черт кэнселинга (упрощение и поспешность) нет ничего нового или необычного — так можно описать то, что зовется словом молва; как зачастую и кэнселинг, молва может иметь заметные последствия и формировать репутацию обсуждаемого человека, а может не иметь никаких. Что же касается второй части, отмечающей внеположность практик отмены полю юриспруденции, то они действительно звучат устрашающе, но только с тем условием, что мы считаем имеющиеся правовые институты функциональными и достойными доверия: как же так, чьи-то домыслы (неумышленно или умышленно распространенные и подхваченные близорукой толпой), принципиально чуждые нашему честному суду, могут стоить мне работы, а то и карьеры?!

С другой стороны, если судебная система работает на совесть, то нечего бояться и беспочвенных утверждений завистников, потому что возможно доказать в имеющей окончательное слово и всеобщее доверие инстанции свою невиновность. В рамках этих же условий любой «кэнселинг» по существу должен выливаться в реальные судебные разбирательства (как и было в случае певца R. Kelly или в парадигматическом для движения #MeToo кейсе голливудского продюсера Харви Вайнштейна). Остальные случаи «отмен» тогда должны принадлежать полю дурацких игр в политики идентичности, где пострадавшими будут те, кто по тем или иным причинам более всего соответствуют конвенциональному понятию «проблематичного» (это, конечно, реплика воображаемого скептика, поскольку ясно, что упомянутые процессы, к которым нужно добавить важный случай Джеффри Эпштейна, вряд ли произошли бы без «толчка» кампаний отмены).

Но бывает иначе — зачастую мы находим себя в ситуации, когда суды и все прочие право-охранительные структуры не обладают доверием и действуют — очевидно — не в рамках заявленных интересов. Тогда инициативы по «отмене» часто становятся единственным способом борьбы с несправедливостью для тех, для кого судебная тяжба не только является игрой в одни ворота (в связи с частыми патриархальными, провластными и прочими пристрастными установками судов), но и попросту разорительным предприятием. В условиях дискредитированного права кэнселинг остается (слабым и зачастую фактически безрезультатным) подземным каналом, через который угнетенные и оскорбленные люди пытаются воззвать к солидарности других пользователей платформы.

Мы уже упомянули случаи сексуального домогательства и харассмента, и нет нужды отходить далеко от этой проблематики, поскольку можно легко представить себе эффективность обращения в полицию или суд в России (или любом другом месте, где институт права находится в упадке) после того, как с вами произошло сексуализированное насилие. Несложно разглядеть в кэнселинге шаг, на который пострадавшая/ий возложит последние надежды на справедливость, на признание преступления преступлением и т. д. До тех пор, пока приходится искать какие-либо меры и утешения своими усилиями без всякой поддержки со стороны институтов права, тяжело увидеть в кэнселинге опасное или вредное явление. Кажется, что у практик отмены много общего скорее не с охотой на ведьм, а с практиками сбора денег на лечение родных в соцсетях, поскольку в обоих случаях мы видим обращение к людям с просьбой, которая апеллирует к общим воззрениям о справедливости. К примеру, о том, что расисты, сексисты и преступники должны нести ответственность, а государство должно предоставлять гражданам доступную медицину – словом, все те представления о справедливой жизни, которым не соответствуют имеющиеся институты.


Абулхаир Ерлан
всякого рода политики, выстроенные скорее не на каких-то совместных убеждениях или программах действий, а на принадлежности к той или иной маргинализированной группе
Одно действие может стоить карьеры, контактов и даже свободы — спасибо за это культуре отмены. Вместо разговоров о перевоспитании, пороках общества и других вещах, о которых было модно говорить еще лет 30 назад, теперь возник удобный и быстрый инструмент социального уничтожения. Вне всяких сомнений, люди совершают мерзкие вещи, игнорировать которые было бы просто странно. Но вопрос совсем в другом — решает ли культура отмены проблему, или же таким образом мы просто маскируем симптомы, закрывая глаза на причину болезни?

Людей отменяют не за то, что они мудаки (даже если они мудаки), а за то, что они перешагнули черту, которая из категории просто неприятных людей катапультирует их в категорию социально неприемлемых. Культура отмены вписывается в уже существующую систему наказаний, расширяя ее.

Человек совершает преступление — например, крадет что-то из магазина. Общество такие действия не поощряет (но если вы мешок с деньгами в верху пищевой цепочки, то вопросов к вам нет) — поэтому, если система правосудия доказывает вину человека, он отправляется в тюрьму, которая создана с целью его перевоспитания. В действительности же единственная функция тюрьмы — изоляция. Перевоспитание требовало бы реальных усилий по интеграции человека и анализа общественного устройства. Во-первых, очевидно, что это большая работа, во-вторых, она причиняет дискомфорт. Любые системные проблемы общества — как, например, преступность, для своего решения, требуют (о, чудо!) изменений. Куда проще закрыть глаза на то, куда вас тыкают носом, и сделать вид, что проблему можно решить, отвернувшись от нее. И так до следующего раза. А, так как правосудие разрослось в огромный бюрократический механизм, откладывать поиск решения можно до бесконечности, передавая следующему по очереди. Культура отмены является частью этой системы — неудивительно, что она приносит те же самые результаты — проблема не решается, а отдельные люди приносятся в жертву, чтобы искупить грехи всего общества.

В истории с Харви Вайнштейном, которая всколыхнула волну обсуждений, показательно, что люди в индустрии знали, или догадывались о происходящем. То же самое можно сказать и про отношения Петара Мартича и Анны Зосимовой — окружение было в курсе ситуации, но о ней не распространялось. Зато, как только один человек делает первый шаг и публично рассказывает о ситуации, снежным комом общественное неодобрение нарастает, и каждый считает своим долгом прокомментировать ситуацию и отречься от любых контактов (в том числе деловых) с обвиняемым.

Вместо того, чтобы выносить вердикт о лицемерии людей, на эти истории можно посмотреть с другой стороны. Коллективное замалчивание, как и коллективное обсуждение, исходит из одной и той же логики спасения своей (в данном случае общественной) шкуры. Институциональные изменения происходят не благодаря культуре отмены, а вопреки. Решить проблему повсеместного харассмента в киноиндустрии позволяет не единичная отмена Харви, а использование этого примера для указания, что он — один из многих, что это не из ряда вон, а рядовое происшествие. Изменение практик может следовать только из признания банальности зла, а не драматизации вокруг одного человека.

Именно поэтому культура отмены представляет собой интересное явление — ее позиционируют как решение проблемы, в то время как весь потенциал исчерпывается на нелепом ее замазывании. Культура отмены позволяет обществу снимать с себя ответственность за то, что не к лицу его «моральному» коду. В конце концов мы остаемся с тем, что, отменяя других, мы на время откладываем нашу собственную отмену, которая обязательно придет, ведь горячая картошка всегда идет по кругу.


Дарья Манжура
ОДНА ОШИБКА, И ТЫ ОШИБСЯ
Made on
Tilda