Вопросы и вопросы
После 24 февраля из России уехало довольно много людей. Центрами «новой русской эмиграции» стали Тбилиси и Ереван. Эмигранты формируют закрытые сообщества и замыкаются на общении внутри него, создавая модели мини-империалистской России. Одни из уехавших из России после 24 февраля — Артем Арсенян, экс-менеджер «Точки доступа» и NET и Илья Мощицкий, театральный режиссер и один из создателей временного объединения «Хронотоп». В Ереване они решили делать «Временный фестиваль», в рамках которого будут показаны спектакли, перформансы и проведены лаборатории. Организаторы много работают над тем, чтобы преодолеть колониальный дискурс. The Swings поговорили с Артемом Арсеняном о создании фестиваля, колониализме и российском искусстве за рубежом и в России.
— Расскажи, как и почему вы решили делать фестиваль?

Мы встретились в Ереване с Ильей Мощицким перед моим отъездом в Тбилиси. За то время, пока я был в Грузии, Илья успел встретиться с руководителем ереванского Малого театра национальной Ваганом Бадаляном, достаточно прогрессивным режиссером. Он предложил нам сделать какой-нибудь культурный ивент: Илья мог показать свои моноспектакли в Малом театре, мы могли сделать вместе art-weekend. Когда я вернулся из Тбилиси, у нас появилась идея организовать фестиваль, в программе которого будут показаны разные проекты. И не только русских эмигрантов. Тогда мы решили, что для нас принципиально важно, чтобы в фестивале принимали участие художни_цы и режиссер_ки из Армении.

— Как создавалась программа?

Приехав в Ереван, я начал знакомиться с местными представител_ьницами арт-сообщества. Самое удивительное — одни представител_ьницы арт-сообщества могли вообще не знать других. В Армении достаточно разрозненная культурная среда. Отбор осуществлялся не по принципу «это покажем на фестивале, потому что нам это нравится» — мы смотрели, как выглядит независимая театральная среда в Ереване, и все, что попадало в поле зрения, включали в программу. В ней есть, например, экспериментальный театр «Бабилон».

В эмигрантской среде мы позвали тех, с кем общались. Но было несколько ограничений: мы отсеяли все государственные театры и постарались уложиться в четыре дня. Все равно программа получилась очень плотной. Если смотреть все в течение четырех дней, то у зрител_ьницы может получиться полноценный городской маршрут.

— То есть ты приехал в Армению сразу с желанием делать фестиваль?

Нет, конечно, нет. Первые две недели в Ереване я бродил по городу, не понимал, что делать. Через какое-то время сказал себе, что так нельзя и надо работать. Устроился в рекламное агентство, в котором работаю до сих пор. Идея сделать фестиваль появилась спонтанно. Это не от нас был импульс, а от местных художни_ц. Они предложили нам помогать им реализовывать поступающие идеи.

— Тебе не кажется, что фестиваль находится в колониальном дискурсе? Вы приехали из России делать ивент в бывшей республике СССР и репрезентуете не только свое искусство, но еще и армянское, предоставляя художни_цам и так доступную им агентность.

Какие-то колониальные смыслы периодически проявляются в риторике, мы пытаемся от них избавиться, создавая горизонтальную среду взаимодействия друг с другом. Мы не акцентируем внимание на том, что есть армянская и русская культуры, программа горизонтальна и неоднородна. Процент соотношения армянских и российских автор_ок в ней пропорционален: сейчас получается почти поровну. Хотя программа, конечно, может еще поменяться. Насчет агентности — я так не думаю. К нам обратились армянские художни_цы с предложением организовать какой-нибудь ивент. Да и у них самих был запрос на знакомство между собой. Когда я рассказывал ереванским арт-деятел_ьницам о том, как общался с кем-то в их городе, они мне отвечали: «О, клево, мы их не знаем. Было бы здорово познакомиться». Мы не ставим себе целью предоставление агентности художни_цам, наша цель — найти для себя новые способы работы. Мы долго жили в своем комфортном культурном пузыре, который рухнул с началом в****. Мы хотим попробовать выстроить свою деятельность так, чтобы она была направлена и на глобальный рынок, и одновременно с этим существовала внутри себя.

— Как это может выглядеть на практике?

Мы хотим, чтобы искусство существовало вне границ и сохраняло в себе особенные национальные черты и вписывалось в международный контекст, взаимодействуя с разными культурами. Сейчас институции, которые мы с Ильей представляем, разрушены до основания. Прежний способ существования и коммуникации с миром оказался нежизнеспособным и безответственным. Мы хотим его переизобрести, создать методологию, которая позволит нормально реагировать на происходящее.

— Тебе не кажется, что эта идея утопична?

Такое искусство и сообщество, которое им занимается, устроены как система децентрализованного интернета (Весь интернет сейчас работает через сервера таких крупных компаний как Google и Microsoft. Без облака компьютеры не могут передавать данные. Система децентрализованного интернета предполагает, что данные будут храниться на множестве серверов и их будет невозможно украсть или передать третьим лицам — Даня Иванов). Конечно, с одной стороны это кажется утопичным, а с другой — мы сейчас фантазируем, у нас есть возможность это делать. Но, параллельно с фантазированием, действуем, ищем возможности быть полезными месту, в котором оказались. Мы представляем собой общность, которая выбрала вместо оплакивания прошлого или адаптации под обстоятельства — путь какого-то действия.

— Получается, в России из-за культурного пузыря искусство стало «занятием избранных» и его гуманистическая функция не сработала, война все равно произошла.

Да, и это одна из причин, по которой мы, в том числе, пытаемся создать разомкнутую систему, переизобрести коммуникацию. Хотя бы на локальном уровне. И у нас такая страшная задача — не создать новый пузырь. Специально для этого у фестиваля широкая география участников-эмигрантов фестиваля. К нам приедет из Израиля Ася Волошина, возможно, мы устроим читку пьесы «Война еще не началась» Миши Дурненкова, который сейчас находится в Финляндии. Мы пригласили Аду Мухину, она приедет к нам из Германии и проведет лабораторию.

— Кому больше нужен фестиваль — эмигрант_кам, армянским художни_цам или все-таки зрител_ьницам?

Тут есть три сегмента аудитории. Первый — эмигрант_ки из культурной среды, находящиеся здесь. Второй — локальное комьюнити. Третий сегмент — зрительский. Нам интересно привлечь людей, которые обычно не ходят в театр, а, возможно, и не переносят его на дух. Мы все-таки занимаемся не Театром Театровичем, а пытаемся делать что-то на границе с современным искусством.

— Что вы делаете, чтобы преодолеть колониальность в своей риторике?

С самого начала работы над фестивалем мы перевели сайт «Хронотопа» на армянский, в соцсетях стали писать на втором языке. Мы также переводим российские спектакли. К сожалению, из-за того, что у нас нет бюджета и работаем мы «на коленке», перевести все невозможно. Я консультировался с жител_ьницами Армении не только из арт-сообщества, чтобы понять, как и что может звучать. Недавно у меня состоялся разговор с активистом: мы в соцсетях писали посты сначала на русском, а потом на армянском. Он обратил мое внимание на то, что очень странно делать фестиваль в стране, где есть свой национальный язык, и все равно сперва писать на русском. Мы поняли ошибку и быстро поменяли способ коммуникации. От людей старшего поколения мы вообще слышали: «Да ладно вам, зачем переводить? Все и так понимают русский».

— А вам отказывал_а кто-то в работе по политическим причинам?

Нет, потому что Илья Мощицкий — художник, который с 2012 года работал в Украине: ставил спектакли в киевских театрах и был главным режиссером театра «Misanthrope». Его позиция была ясна всем довольно давно. Он находился в Киеве в 2014-ом году во время Евромайдана и фактически был на грани переезда, но в итоге остался в России. У нас в программе есть спектакль с участием украинского поэта, спектакль, где играют украинский танц-художник и русская танц-художница. Мы не делаем вид, что политическое тело искусства не имеет места, важно не создавать дискурс «искусство и театр вне политики». Иногда возникало ощущение, что нас распнут на площадках государственных театров, но единственное. что их руководство запретило делать — это ругать власть Армении и армянскую апостольскую церковь. Ни для меня, ни для Ильи среда Еревана не полностью чужая. У нас армянские корни. Собственно, с какой-то стороны то, что мы здесь — это своего рода возвращение к истокам.

— Предлагаю посмотреть в будущее. Что может ждать русскоязычный театр за рубежом сейчас?

Я бы не стал ставить крест на русском языке. В Эстонии и Литве существуют русские национальные театры — это очень живые коллективы. Процесс ценностной трансформации в русскоязычных балтийских театрах запущен очень давно. Показательно то, что в бывших республиках СССР русская культура представлена, а культура республик — нет. Кажется, если мы справимся с флагманством российской культуры над национальными и перестанем относиться к ней как золотому и хрупкому графину, который нужно охранять и всем насаждать, то мы придем к гармоничному сосуществованию культур и не будем больше выносить на обсуждение вопрос «отмены» какой-либо культуры.

— Что вы хотите делать в будущем?


Мы работаем над несколькими проектами, но пока что я оставлю их в тайне. Мы бы хотели перейти к следующему этапу взаимодействия с армянскими художни_цами — коллаборации. Это что касается ближайшего времени. А про дальнейшее — не знаю. Посмотрим, чем закончится в**** в Украине.

Интервью взял Даня Иванов

Мнение интервьюируемого может не совпадать с мнением редакции


Ася Волошина
Драматург, ее тексты ставились в Александринке, ЦЕХъ-е, Театре им. Ленсовета
Михаил Дурненков
Драматург, его тексты ставились в Гоголь-центре, ЦИМе, Сатириконе
Ада Мухина
Художница, режиссер, куратор. С 2015 года практически не работает в России. Выпускала проекты в ЦИМе, но в основном занимается искусством в Европе.
Made on
Tilda