Write to make
КОЛЛАЖ: Dina Burshteyn

Восьмого июля на HBO max вышел ребут «Сплетницы» — культовой молодежной драмы канала CW, которую, как и большинство культовых произведений, любят не совсем за то, за что стоило бы.

Какой окажется новая «Сплетница», судить пока что сложно, а вот поговорить об оригинальной в русле происходящего явно стоит.

Сериал основан на одноименных романах Сесили Фон Зигесар — частично автобиографических и довольно едких. Его сюжет вертится вокруг сливок манхэттенской элиты и, разумеется, аутсайдера, который пытается в эту элиту пролезть.

Запущенная в 2007 году Джошем Шварцем и Стефани Саваж «Сплетница» молниеносно стала международным хитом, и неудивительно, — у нее были для этого все данные. Роскошный Нью-Йоркский сеттинг; молодые, не примелькавшиеся, но очень hot, актеры и актрисы в дизайнерских луках; а также скандалы, интриги и расследования.

Первое когнитивное искажение возникает именно здесь.

При первичном осмотре «Сплетница» — это именно то, что и заявлено в описании: подростковое мыло о жизни суперпривилегированных подростков из Верхнего Ист-Сайда, каждый шаг которых обмусоливается в анонимном интернет-блоге. Дальше этого первого взгляда никто обычно не движется, и в этом заключается основная проблема.

Если приглядеться чуть внимательнее, — это прекрасно написанное и сыгранное, остроумное и бесстрашное исследование высшего общества и снобизма как явления, щедро украшенное референсами на мировую культуру в диапазоне от Софокла до Хичкока. Но то, что название каждой серии — это переиначенный тайтл какого-нибудь известного фильма, то, что персонажи ставят на сцене «Век невинности», видят сны по мотивам классики Голливуда, а имя ключевой героини несет неожиданную символическую подоплеку, и даже не одну, и все прочее в том же ключе — словом, все, что превращает «Сплетницу» в искрящийся перекрестными ссылками гипертекст — все это только выглядит как high concept. На самом же деле он заключается совсем в другом: на третьем слое «Сплетница» оказывается самым масштабным и проработанным исследованием взаимоотношений текста и реальности, какое вообще видело телевидение.
«Сплетница» — это произведение глубоко литературоцентричное в самом прямом смысле этого слова. Не потому, что основано на книге (которую мы в данном тексте анализировать парадоксальным образом не станем, тем более что кое-кто это уже сделал за нас), и даже не из-за огромного обилия прямых литературных отсылок (они все же больше про форму, а не про содержание), а потому что она рассказывает о том, как устроена литература как явление.

Примеряя на протяжении шести сезонов практически все известные нам сюжетные паттерны и концепции (от древнегреческих мифов до «Золушки», от «Опасных связей» до «Красного и черного», от Джека Лондона до Теккерея), «Сплетница» деконструирует их один за другим в поисках ответа на свой самый главный вопрос, а именно: создаем мы текст сами или же он создает нас? И какова наша роль в этом тексте?

Не в последнюю очередь это завязано на структуре повествования, на фигуре всезнающей Сплетницы, которая голосом Кристен Белл озвучивает и комментирует все происходящее с главными героями.

«Ты  — никто, пока о тебе не говорят» — мотто первого сезона, а также всех последующих, но в уже более изощренном ключе: через «кто я, если обо мне не говорят?» к «кто я, и есть ли я вообще?». Существует ли явление до того, как мы его назовем? А после того, как мы его назвали (читай придумали), можем ли мы избежать его реализации или процесс запущен, и его уже невозможно остановить?

Возможно ли вообще это конструирование нарратива, то есть в данном случае создание означающего, без означаемого вообще, пусть даже в зачаточной форме? Можем ли мы что-то придумать совсем на пустом месте? Ну и так далее.

От сезона к сезону оптика усложняется и смещается фокус, и если в первом мы просто исследуем дилемму дерева в лесу («если об этом не сказано в  «Сплетнице», было ли это вообще?»), то ближе к концу сталкиваемся уже с тем, как реальные люди, запутавшись в придуманном о них (для них?) нарративе, начинают подстраиваться под поведение персонажей, которых создает из них авторское сознание.

И, собственно, рассказчика у нас два: один всезнающий, другой ненадежный. Первый — это сама Сплетница, имя которой никому не известно, второй — тот самый аутсайдер Дэн Хамфри из Бруклина, который, помимо того, что аутсайдер, еще и, разумеется, писатель.

Троп «парня из низов», пытающегося пробраться в высший свет, часто идет рука об руку именно с его творческой профессией, и неспроста. С этой точки зрения «Сплетница» гораздо ближе к Прусту, чем к Фицджеральду, которого тут постоянно поминают (но поминают тоже не зря): взаимоотношения «человека извне» с миром элиты (а в более глубоком смысле — отношения между «собой» и «другими» в принципе), которые он пытается выстроить при помощи текста, наиболее подробно разобраны именно во «В поисках утраченного времени».
Не будь Дэна, «Сплетница» действительно стала бы вторым «O.C.» (предыдущий проект Шварца и Саваж, о привилегированных тинейджерах из Калифорнии, — честно говоря, довольно нудный) — но именно взгляд со стороны превращает все это бурление встреч, расставаний и семейных драм в структурированный текст. Как и любой автор, Дэн не ограничивается простым наблюдением, а постепенно начинает навязывать персонажам свою волю. Персонажи закономерно сопротивляются, но тут возникает следующий вопрос: а существуют ли персонажи без автора? Окей, а автор без персонажей?

Казалось бы, оба ответа тут очевидны — первый «нет», второй «да», — но все шесть сезонов последовательно показывают нам, насколько это неоднозначно.

«Сплетница» — это текст о том, как создается текст.

Если вы когда-нибудь хотели увидеть экранизацию Ролана Барта — то вот она, ближе пока что никто не подошел.

Вот, например, что Барт говорит о «Поисках» и о методе работы Пруста, и что очень хорошо ложится на «Сплетницу»:

«Даже Пруст, при всем видимом психологизме его так называемого анализа души, открыто ставил своей задачей предельно усложнить — за счет бесконечного углубления в подробности — отношения между писателем и его персонажами. Избрав рассказчиком не того, кто нечто повидал и пережил, даже не того, кто пишет, а того, кто собирается писать (молодой человек в его романе — а впрочем, сколько ему лет и кто он, собственно, такой? — хочет писать, но не может начать, и роман заканчивается как раз тогда, когда письмо наконец делается возможным), Пруст тем самым создал эпопею современного письма. Он совершил коренной переворот: вместо того чтобы описать в романе свою жизнь, как это часто говорят, он самую свою жизнь сделал литературным произведением по образцу своей книги, и нам очевидно, что не Шарлю списан с Монтескью, а, наоборот, Монтескью в своих реально-исторических поступках представляет собой лишь фрагмент, сколок, нечто производное от Шарлю.»

Когда мы смотрим «Сплетницу», нам точно так же становится ясно, что ее основные герои по своей сути являются персонажами Дэна и существуют только постольку, поскольку он о них говорит. Более того, их способ существования, их modus operandi напрямую связан с его текущим ракурсом: с кем-то это выражается более ярко, с кем-то менее, но ведущая идея здесь именно в том, что авторское сознание создает реальность, не просто фиксируя ее, как это делают документалисты, а творчески ее осмысляя и тем самым преобразовывая, влияя на объекты наблюдения и их действия.
«Сплетница» прежде всего занимается анализом типов построения нарратива и, следовательно, существования в нем как объектов, так и субъектов текста: это ее основная тема, а сами истории уже служат для ее отработки. Сериал бесконечно раскручивает разные механизмы создания текста и препарирует взаимосвязь между текстом и условной «реальностью», создавая тем самым эффект вечного двигателя — потому что литература это он и есть.

И, хотя литературный аспект и является здесь ведущим, нельзя забывать обо всех остальных, не менее весомых: о глубокой вовлеченности «Сплетницы» в историю искусства в целом —здесь мы вместе с персонажами переосмысляем реальность и себя в ней через кино, живопись, музыку, моду и архитектуру.
Каждая из этих тем заслуживает отдельного лонгрида, однако именно литературоцентричность и железная внутренняя структура «Сплетницы» собирают их вместе, образуя беспрецедентное по объему и глубине исследование человеческой природы и ее творческого начала. Это — и авторская смелость, позволяющая создателям выворачивать ручки вправо там, где многие замерли бы на полпути, — говоря о социальном расслоении, травмирующих семьях, любви и ненависти, подлости и преданности, о сексе и тщеславии в полный голос, а не шепотом — но при этом с невозмутимой иронией и часто на грани черного юмора.
«Сплетница» изначально планировалась как исследование влияния медиа и интернета на человеческое поведение — и даже, ограничься она этой темой, и останься тем самым в смысловом поле Фуко, этого бы все равно хватило для интересного продукта. Но вместо этого она стала культурным феноменом, которому удалось не только ухватить дух времени, но и сгенерировать собственный визуальный и смысловой нарратив — как оно неизбежно и происходит, когда реальность анализируют достаточно внимательно и под нужным углом.


Екатерина Горина
Made on
Tilda